Николай Троицкий (nicolaitroitsky) wrote,
Николай Троицкий
nicolaitroitsky

Category:

Дневник. 1983-86 год. Глава 25. Дядя Ваня и окрестности

Двадцать четвертая глава

"Дядя Ваня". Чехов. МХАТ

Три спектакля, так сказать, по убывающей.
К спектаклю "Дядя Ваня" во МХАТе я был несправедлив. Теперь я это понимаю. Хорошая была постановка, потрясающий Олег Борисов, очаровательная и манящая Анастасия Вертинская.
Сам не знаю, что на меня тогда нашло, и почему я стал придираться к деталям.
Другое дело, что запомнилась шутка блестящего острослова Валентина Гафта: "Я хочу получить путевку в декорации спектакля "Дядя Ваня" во МХАТе". Декорация и впрямь затмевала почти всё остальное.
Дальше идут описания двух плохих спектаклей. О таких провалах и бездарных попытках тоже надо уметь писать, это и поучительно, и полезно. Особенно если плохой спектакль совмещен с великолепной актерской работой, а то и не одной. Так тоже бывает.
Более того: о плохих, слабых, противоречивых спектаклях писать намного сложнее. Вроде бы, у меня получалось.
Краткие пояснения даю курсивом. И для удобства решил снабдить свои старые записи заголовками и подзаголовками.


9 марта 1985 года

Концепция в декорации

Теперь - театр. Концепцию спектакля О. Ефремова "Дядя Ваня" определяет художник В. Левенталь. Во всяком случае, режиссер не предлагает ничего равноценного.
Начало - пролог: Войницкий за столом со счетами, задавленный, зажатый, прижатый к авансцене декорацией, неясной в темноте двухэтажной громадой. Это образ, кадр без слов, его нет у Чехова, но он вполне удачно примыслен к пьесе, как предыстория, прелюдия драмы непутевого дяди Вани, зажатого бытом (драма, не звучащая ни в режиссуре, ни в исполнении А. Мягкова, но об этом позже).

Эстетика спектакля задумана, как возврат к старым мхатовским приемам и принципам, звукам за сценой (что старомодно и смешновато выполнено), к павильону Симова (условно), что выполнено художником на новом, современном уровне, так же, впрочем, как это было в спектакле Товстоногова.
Действие начинается с того, что громады разъезжаются и открывают простор с видом на склон горы и очень примитивизированно-условно обозначенный лес. Большая часть сцен так и происходит далее на воздухе, лишь в сцене ночных жалоб Серебрякова стены сжимаются, а кульминационная ссора и выстрелы дяди Вани происходят хоть и в помещении, но с широко открытыми окнами и тем же видом на склон горы.
В финале темные громады выстраиваются в линию вдоль рампы и окончательно уничтожают Войницкого. И после этого следует эпилог: вновь раздвинут простор, но мы видим лишь силуэт дома с одним горящим окном.
Таким кинематографиеским приемом соединения двух пластов, крупного - Войницкого со счетами и общего - его одинокое окно, художник заканчивает спектакль.


Метафора судьбы мелкого человечка

Я усмотрел в его декорационном решении некую метафору судьбы главного чеховского героя, чьим именем названа пьеса, пытавшегося вырваться из трясины провинциальщины, застрявшего в ней, но - что главное - не реализовавшего себя, несостоявшегося, в возможности незаурядного.
Войницкий А. Мягкова в противовес всем этим утверждениям изначально мелок и ничтожен, из него ничего не может выйти.
О, Басилашвили тоже играл смешного и жалкого человечка, но в палитре режиссерского решения чувствовались краски гнева за него, боли, обиды. Как в любимовских "Трех сестрах" - да, эти интеллигенты податливы, не умеют сопротивляться, беззащитны и обречены на гибель, обычно нравственную. Но у Любимова и даже у Товстоногова было за этим: так не должно быть! И в их спектаклях гибли изначально, в потенции незаурядные люди.
А у Ефремова бесстрастная констатация, что Войницкий мелок, и не более того.
Мелок и Астров О. Борисова, все его слова о лесах формальны, ему лишь бы выпить и завоевать Елену Андреевну, пустую, холодную, ленивую, манерную в исполнении А. Вертинской (это я был совершенно неправ!)


Середина не золотая, а серая

Астров и дядя Ваня - мелкие пошляки, нытики в прямом смысле, а ведь это лучшие люди уезда (или чего там?). Так что говорить об остальных!
Бесцветный Серебряков Евстигнеева - ни карикатуры, ни драматизации актер не стал искать, выбрал середину, да не золотую, а серую.
Примитивно восторженная, глупенькая и занудливая Соня В. Якуниной не вносит ноты надежды и стоицизма, она тоже мелка и заурядна, ей бы на счетах щелкать, ни на что более она не способна.
Фон, столь ровно блестящий у Товстоногова, распадается. Саввина, Невинный выражают себя, не чувствуют партнеров и своего места в пьесе. Ефремов не дает актерам задач, он как бы настаивает на мелкости, мелочности их героев, но к чему ставит спектакль о таких людях? Они недостойны этого, и им очень неуютно в левенталевских декорациях, предлагающих совсем иное понимание, иную концепцию и иное эстетическое разрешение пьесы.
Особенно жаль О. Борисова, он явно был способен на более глубокое решение, но его порывистая, темпераментная, энергичная индивидуальность до обидного снивелирована Ефремовым (опять я полную ерунду написал, уж и не помню, почему. Был, видимо, в плохом настроении).

9 марта 1985 года

Неповоротливый пиранделлизм

"Луна в форточке" Р. Феденева в постановке Б. Морозова - полный провал по всем статьям. Пьеса, якобы по мотивам Булгакова, действительно лишь "в духе" Булгакова, но очень плохо понятом духе. Фантасмагория тяжеловесна, пудовой тяжести, юмор такой же пудовый и неповоротливый, намеки на абсурд наивные и робкие, с оглядкой, столь же наивен и пиранделлизм, разрушающий еле-еле выстроенный каркас драматургии.
Столь же тяжел и неподвижен спектакль, поставленный с полным доверием к автору, лишенный легкости, иронии и фантазии, ранее свойственных этому режиссеру.
И особенно косное актерское мастерство, убивающее даже возможность создать образ или намек на полет иллюзии, вымысла. Артисты старой школы - Вильдан, Антонюк, молодые трудяги Малышева, Зернов, пришедшие со стороны Пороховщиков (лучший в ансамбле, но бессильный поладить со своей нелепейшей ролью), Гомиашвили (пошловатый комик с набившими оскомину приемами) - все на одном уровне в этом однообразном, лишенном динамики и элементарной психологической логики спектакле.

Я уж не говорю о драматургической, сюжетной логике, ее нет, допустим, и у Феллини, но если
там врывается вроде бы алогичный образ, я стараюсь понять его внутреннее родство с окружающими картинами, а здесь фантастичность и абсурд выстроены по принципу: в огороде бузина, а в Киеве дядя.
Все слухи о возрождении театра имени Пушкина считаю сильно преувеличенными. Актеров не было и нет, а режиссер занимается тупоумными экспериментами с крайне странной драматургией.

Сцены из спектакля "Луна в форточке"

3 июня

Яркий образец неумения

"Вы чье старичье" - яркий образец неумения перевести литературное произведение на сцену. В результате - рабское следование литературному образцу, рассказу Б. Васильева, печать вымученности, вынужденности, дурная условность. Введение служебной фигуры автора, связывающей отдельные эпизоды, вводящей в курс, поясняющей.
Неважно, что сам автор приложил руку к инсценировке, он сделал свое дело, представил целиком свой рассказ, даже развернул упоминание о Вере в финале, той, что работает на почте и послала ложную телеграмму о смерти матери, в отдельный эпизод, до окостенения служебный и не органичный. Б. Васильев не обязан владеть драматургической техникой. Беды спектакля - от режиссерской бесполезности Е. Лазарева, сказавшейся не только в неумелой инсценировке, а в неумении создать целостный образ, выстроить ритм. Откуда - жанровая невыдержанность, рваная композиция, нагромождение сюжетное, а что главное и что второстепенное, не ясно.
Отсюда невыстроенность характеров, ролей, актерских работ (не всех, но это лишь благодаря таланту некоторых), отсюда туманная смесь быта и условности, частушки, попевки, сны, претензия на образность, на некий сказ, а Дуров и Соколовский своей игрой эту напевно-частушечную условность разрушают, отвергают.
Нет единого стиля, наконец, и оттого неясна мысль спектакля, отношение к его главным героям, особенно к герою, двойственное и сложное в рассказе, пожалуй, лучшем произведении Б. Васильева.

Художник С. Бархин остроумно организовал пространство, но тоже не дал в декорации концепции, он не виноват, ему не помогал режиссер. Но хоть место действия в разрозненных эпизодах обозначено четко и ясно.
А Лев Дуров гнет своё, прекрасный актер, он сумел дать подобие объединяющей идеи. Отвергая авторские указания на некоторую беззаботность и безответственность Касьяна, не самостоятельного, не умеющего стоять за себя, и отвергая определение "наблюдатель", он строит последовательную апологию своего героя. И в этом, вероятно, прав, но настойчивые и обстоятельные инсценировщики (или, как сейчас любят говорить, инсценизаторы - почти ассенизаторы) сохранили в целости и то, что противоречит, во всяком случае не совпадает с линией, избранной Л. Дуровым. И в результате артист кое в чем идет идет вопреки спектаклю и режиссеру. Он идет к цельности, он логичен и достигает результата, но и этот фактор разрушает ненадежную, скособоченную постройку режиссера Е. Лазарева, и тоже, по большому счету, не на пользу спектаклю.

Принципиальный непротивленец во весь рост

Л. Дуров играет человека высочайшей нравственности, почти невероятного альтруизма, его Касьян удивительно, алогично добр, он прощает все оскорбления, нанесенные ему, прощает в ту же минуту, не воспринимает их просто, но изо всех старческих сил защищает женщину, которую на его глазах обижают.
Он уступает всё, отвергает попытки выбить пенсию фронтовика, считает, что не положено, и просить не будет, хоть режь его. Он принципиальный непротивленец, ничего не требует от людей, и крайне прост, наивен, но всё это актер возводит на высоту нравственного принципа, идеала и утверждает со всем темпераментом актерской своей натуры. И в этом логичен и доказателен.
Помогает ему в утверждении этой мысли С. Соколовский, что играет Багорыча. Он точь в точь, как в рассказе: немного рисовки, позерства и оптимизма, а за этим беспросветность одиночества. Эти два старика как бы противопоставлены в своей высшей нравственности молодому суетному поколению. Соколовский - Багорыч более ёрнически, Дуров более цельно и твердо. Он сдержан и прост, не боится показаться комичным, но дважды достигает драматических, почти трагических высот, особенно когда узнает о мнимой смерти Нюры и держит долгую мимическую паузу.
Но безусловно, что этот наивный мудрец имеет мало общего с васильевским путаником, наблюдателем и, пардон, дармоедом. Что ж, Дуров доказал логичность своего подхода и опровергнуть его на материале спектакля невозможно.
В целом ясно, что Е. Лазарев абсолютно не владеет режиссерской профессией.

Лев Дуров и Семен Соколовский в спектакле


Мои дневники
Tags: театр
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments