Николай Троицкий (nicolaitroitsky) wrote,
Николай Троицкий
nicolaitroitsky

Category:

И снова дневник. 1983 год. Глава 11. Ехал на ярмарку Васька Белов

Десятая глава

Василий Иванович Белов. Русский писатель

Продолжу. Опять Тургенев и Генри Джеймс, уж извиняйте. Читал я их тогда.
С Тургеневым заканчивал, а в Джеймса всё больше углублялся, находил новые и новые стилистические красоты, интеллектуальные глубины и поводы для восхищения.
Ну и Василий Белов. Очень хороший русский писатель, между прочим. Потом испортился, когда полностью завязал с выпивкой и принялся искать под подушкой евреев, которые губят русский народ. Начиная с перестройки, поехал, что называется, "я ярмарки". Ну а я помню времена, когда ехал "на ярмарку".
Краткие пояснения даю курсивом. И для удобства решил снабдить свои старые записи заголовками и подзаголовками.


13 апреля 1983 года

Обрыдло читать Тургенева

Расчелся я с Тургеневым - все прочел, больше не хочу, обрыдло! Из непрочитанных остались лишь "Новь" и "Накануне", но ну их к дьяволу. Закончил я чтение повестями.
"Яков Пасынков" - плохо, претензия создать образ, так сказать, последнего романтика - образа нет. Тургеневу не удалось то, что удастся Ап. Григорьеву с его бесподобными эскизами и новеллами к его "Одиссее последнего романтика", отрывками, но художественно более энергичными, пульсирующими мыслью, с точнейшим ощущением "веяний" (его слово!) эпохи.
Я бесконечно люблю Ап. Григорьева и считаю его одним из величайших русских умов, не похожим на других поэтом и уж пожалуй великим критиком, куда Белинскому и носорогам-ревдемократам, тупорылым, ограниченным выученикам церковных семинарий, даже русским языком хреново владели. Но он (Аполлон Григорьев) имел слабости русского человека, был небрежен, широк, и достиг меньшего, чем мог с его поразительными способностями.

А Тургенев - спокойный, сытый эпикуреец, могущий поиграть в разочарование и пессимизм, куда ему понять и вылепить образ "последнего романтика"!
И последнее - "Фауст", милая повесть, из сильнейших. Но ужасно утомила тургеневская манера описывать пейзажи и человеческие чувства, с сантиментом и всхлипом, без анализа психологии. А когда анализ есть, то он до неузнаваемости растворен в "колорите".
Тургенев большой писатель, но с меня его хватит. А еще писали, что Х. Джеймс учился у Тургенева. Да тому бы самому поучиться!

14 апреля

Недосягаемые тайники интеллекта

"Веселый уголок" - уникальная по изощренности интеллектуализма даже для Х. Джеймса повесть.
Фантастическая оболочка только усложняет дело, а анализ смутного вихря мыслей, при всем своем рационализме, вплотную к "потоку сознания". Большего совершенства Джеймс достичь не мог, дальше только абсурд, то есть заумность.
Но Джеймс затормозил на грани, раскинул невиданно чудную сеть метафор и поэтических образов, нырнул в недосягаемые тайники интеллекта. Хотя в принципе, по мне, эта повесть не глубже ряда других - "Писем Асперна", бесподобного "Фликербриджа", о бездуховности американской жизни и столкновении с европейской культурой, поглощаемой и затаптываемой новыми хозяевами жизни. Та же чеховская тема нашествия хамства, но для Джеймса - американского хамства.
В "Веселом уголке" духовность отстаивается с помощью ёмких символических, но рациональных образов - раздвоение главного героя Спенсера Брайдона, ищущего своего американского двойника, дух, призрак (сам он 30 лет провел в Европе) и когда он видит его, отшатывается в ужасе и возвращается навсегда к прежним идеалам, отказавшись от американского Бога наживы. Но всё это тонко, не впрямую, через неуловимо психологические нюансы и реакции.

"Смерть льва", "В другой раз" - повести Джеймса о писателях, о непризнании таланта-гения толпой. Ироничные, сатирические по форме, но с трагическим концом. Джеймс не смущался трагическими финалами, его герои часто в конце умирают, и порой ирония не прекращается даже после этого.
Но ирония в повестях о писателях очень печальная, и смех горький, и злой от бессилия. Утешает лишь то, что Джеймс не во всем подобен своим героям-писателям, и его судьба была не столь трагична (хотя он и оставался непризнанным в полной мере), слава после смерти к нему пришла. Но горечь остается.

Новое вино в старой схеме

О "Короле Джоне" - возникла мысль: хроника новая, а схема старая, схема трактовки Шекспира. Потому спектакль (о нем речь) самостоятельной ценности не несет.

17 апреля

Идеализация и коллективизация

"Кануны" Василия Белова -накануне коллективизации, показывает, насколько неестественной, бессмысленной она была, вопреки деревне, вопреки логике, вопреки элементарному смыслу.
Раскулачивали тех, кто умел хорошо работать, а лодыри - в колхоз. И до сих пор страна не оправилась.
На ту же тему читал недавно "Мужики и бабы" Б. Можаева, но там объективизированный репортаж (Б. Можаев - отличный журналист), художественно бледноватый, фактически захватывающий самими фактами, событиями.
Белов же выстраивает яркую художественную картину жизни деревни, идеализируя немного, поэтически преломляя. Тяжелый, но приносящий радость и удовлетворение труд, прерываемый цепью бесшабашных празднеств.

Жизнь крестьян до коллективизации гармонична и естественна. Но грустная нота обреченности этой жизни и бессмысленная грубость Советской власти, рушащей всё самое святое и благородное в народной жизни.
С одной стороны колоритные, обаятельные образы мужиков, бесподобный поп - отец Николай, ухарь, гуляка, но трагически обреченный на выселение, а потом и смерть. Тем не менее, он раблезиански сочится полнотой жизни, юмором, весельем.
Старый, умирающий и избавляющийся только так от лап ОГПУ священник отец Ириней сочувственно выписан. Вообще часты молитвы в тексте, и религиозная тема крайне существенна для Белова, явного славянофила с религиозными взглядами, но мягкого, не воинствующего (потом стал воинствующим).

Подонок против духовности

Вообще тонко, с ощущением цвета, вкуса, запаха, написаны сцены крестьянской жизни, труды и дни этих цельных и здоровых духовно людей.
Против - мерзкий, озлобленный Игнаха Сопронов, вроде бы не коммунист, но типичный подонок советской формации, в конце он просто становится зверем, нелюдью.
И сухие документальные вставки из жизни партийных властей, страшное время накопления сталинской власти, расправы с троцкистами, грубого нажима на деревню. У Можаева тоже был мерзкий юный большевик-рубака, но таких обобщений эпохи не было.

Посредине - бывший дворянин Прозоров, тоже обреченный, хотя совершенно безвредный. Но его "поток сознания" на западный манер, не самостоятельно и неубедительно.
Характерно - повесть не окончена, оборвана, как и у Можаева, дальше сама коллективизация, и не так просто художественно ее отобразить без вранья - это одно, но и просто нелегкий труд.
Однако всё же этот национальный позор - коллективизация - нашел искреннее, честное отражение в литературе. Есть серьезные подступы к теме.


Иллюстрация к книгам В. Белова "Кануны. Год великого перелома"

Мои дневники
Tags: литературное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment