Поэзия. Дмитрий Артис. Хату покинул, пошел воевать
Предыдущий поэт
Дмитрий Артис, он же Дмитрий Юрьевич Краснов-Немарский. 1973 года рождения. На самом деле, в буквальном смысле пошел добровольцем воевать на Украину. Его политические взгляды полярно противоположны предыдущему персонажу этой рубрики, но хотите верьте, хотите нет, меня в поэтах совершенно не интересует их политическая или идеологическая ориентация. Была бы поэзия, а всякая сиюминутная хрень типа прославления ВСУ Сергеем Гандлевским, например, будет вышвырнута на свалку истории, причем его же настоящие стихи останутся.
Что-то подобное произойдет, наверное, и с некоторыми стихами Артиса, которые он активно пишет и публикует последний год, пребывая в окопах на линии фронта. Моё отношение к таким стихам было сформулировано В.И. Лениным (sic!) в его отзыве на стихотворение Маяковского "Прозаседавшиеся": "Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно". Вот только Ленин скромничал, называл себя "некомпетентным", а я смею заявить, что я знаю, "как насчет поэзии". Не очень, на мой взгляд.
Тем не менее, есть у Дмитрия Артиса истинное поэтическое дарование, и отнюдь не все его стихотворения посвящены фронтовым будням автора.
Вот
Четыре дня. За ними пятый.
Без изменений. Хорошо...
Идёшь ни разу не помятый
вдоль по квартире нагишом.
Не преисполненный отваги,
но будто бы навеселе.
Белее сна листы бумаги
лежат на кухонном столе.
Как за покойником помыты
полы, повсюду тишь да гладь,
и если пишешь слово мытарь,
то лишь бы рифме подыграть.
Перерабатываешь вроде
страстей вторичное сырьё -
почти приравнено к свободе
всё одиночество твоё.
Тебе ни голодно, ни тошно,
совсем расслабленный, пустой,
и никакого смысла в том, что
за пятым днём идёт шестой.
* * *
В январе на море смотри, смотри
и не смей глаза от него отвесть.
Только всем, что есть у тебя внутри,
можно море съесть.
Горизонт повсюду, куда ни ткнись,
завалился набок небесный штырь,
и совсем не стыдно подняться ввысь,
растянуться вширь.
Ледяную крошку запьёшь вином.
К сорока годам как подросток тощ,
но какая сила в тебе одном
и какая мощь!
Будто кто тебя наделил движком,
в оборот пустил, отвалил щедрот —
в январе по морю ходить пешком,
разевая рот.
* * *
Пока ещё разводишься, но мир
уже теряет прежние приметы.
Повылезли, затёртые до дыр,
на божий свет, как на ориентир,
в твоём шкафу дремавшие скелеты.
Не различимы двери в темноте:
одна, другая комната, и будто
пельмени закипают на плите
чуть медленнее, хуже, и не те
желания раскачивают утро.
Не знают пары свежие носки,
изжога от спиртного и солений,
от воли и безволия тоски,
и больно так, что рушатся виски,
но в целом жить намного веселее.
* * *
Наконец-то выспишься, корешок,
ни о чём не думать как можно дольше —
это всё к чему ты годами шёл,
до чего ты дожил.
Воду, пищу, воздух, слова глотал,
преуспел во многом, почти что сразу,
но предвечной полночи нагота
затенила разум.
Где роили мысли тревогу пчёл, —
сквозняки — другой одного сутулей,
и бежит медведь задевать плечом
опустевший улей.
* * *
Честнее быть несчастным человеком,
но я счастливый, кажется, вполне.
Какой петух с утра прокукарекал
и разбудил смирение во мне?
Всё тот же мрак, всё те же разговоры
с самим собой, и — бесконечный чай,
но точка вездесущая опоры
уже коснулась пальцев, невзначай.
Куда девались прежняя ранимость,
незащищённость? Будто сам не свой...
Земная ось легонько накренилась
и завертелась против часовой.
* * *
К служителям официальной церкви
питаю нежность, равную любви:
терпимы ритуалы и расценки —
услуги в пересчёте на рубли.
В каком бы храме ни был, замираю
при виде позолоченных икон.
Стремления к заоблачному раю
нижайший провоцируют поклон.
Ряды старушек, свечек батареи —
молитвой церковь русская полна,
а вкруг неё курсируют цыгане,
как менеджеры среднего звена.
Да, грешен, да, на исповеди не был,
признаться честно, дьявольски давно,
но верю в то, что мне кусочек неба
дарован будет Богом всё равно.
* * *
Раньше сауна, лес, рестораны,
а теперь по судам, по судам.
Завелись в головах тараканы —
вот и маемся не по годам.
Не хватило для брака двужилий
всем известного слова на «ж».
Вроде толком ещё не пожили,
но своё отгуляли уже.
Адвокаты из лучшей конторы
закопаются в нашем белье,
в осознании снов, по которым
измеряется небытие.
Друг на друге завязаны туго —
и туда не рвануть, и сюда,
вот и выйти из брачного круга
не смогли без решений суда.
Будто чай из опилок заварен,
пьём и думаем: «Что же мы тут?»
Размножаются рыжие твари
и себя за стихи выдают.
* * *
Когда электричка меня переедет,
останусь безногим лежать на снегу
и летом кататься на велосипеде,
как раньше катался, уже не смогу.
Не будет по улицам поздних шатаний
и ранних не будет, мол, жизнь невпопад,
поскольку навряд ли врачи-шарлатаны
мне ноги сумеют приделать назад.
Печали, проблемы, заботы, привычки
тревожить не будут — вернётся покой.
Вослед уезжающей прочь электричке
махнуть не забуду рукой.
* * *
У Бога за пазухой тесно,
и всё-таки лестно, поди,
пластами слоёного теста
лежать у Него на груди.
Забыться, отринув печали,
не ведать земной суеты,
когда упадают ночами
с небес ледяные цветы.
Его аккуратные Длани
любого к себе приберут.
Каких ещё надо желаний
святому и грешнику тут?
* * *
Приветствую умеренную жизнь,
лишённую любых воспоминаний.
Не заменить прошедшее, забыть —
единственное, что теперь желаю.
Приветствую и, кажется, могу,
косящихся вокруг не замечая,
гордиться тем, что стали узнавать
охранники питейных заведений.
Я в этот раз тихонько, аккурат
к обеду или к ужину, подвисну,
как прокажённый, сяду в уголок
и никому стихов читать не буду.
Официантка выйдет по щелчку,
отсвечивая бейджиком на бюсте:
бессрочный отпуск мозга закажу
и не зажму в карманах чаевые.
Безделица, пустяшная судьба
в один стакан горазда уместиться,
и на закуску... впрочем, всё равно
потом уже не вспомню о закуске.
* * *
Давай о любви,
говори о любви, говори,
я знаю, к утру догорят
под окном фонари,
не будет прохлады
и лета не будет свечений,
и всё, что ты мне говорила,
лишится значений.
Но ты говори о любви,
говори о любви,
о том, как ребёнок по лужам
пустил корабли —
бумажная лодка в полоску —
из школьной тетради
я вырву листы и ему
подарю, бога ради.
Не больно, когда о любви.
И цветущий каштан
заполнит раскатистый остров,
который Кронштадт,
два озера, море, проливы,
изгиб океана,
вселенную чёрную, космос
и оба кармана.
Когда о любви, то не важно,
поскольку любовь.
И ты говори о любви,
перекашивай бровь,
ломай побелевшие губы,
почёсывай щёки.
Когда-нибудь кто-нибудь
по носу пальчиком щёлкнет.
Но ты всё равно говори,
о любви не молчат:
вскрывается небо,
свистит эротический чат,
дымятся вулканы,
пещеры кривятся и битум
по крыше ползёт...
и планеты меняют орбиту.
1.
Только любовь, Марина, и никакого бренди,
молча войди, разденься, свет погаси в передней,
дверь посади на цепи, а полумрак — на царство.
Сердцу необходимо замкнутое пространство.
Здесь: ни стола, ни стула, сорванные обои
и на железной койке место для нас обоих.
Но это много больше, но это много шире
неба — в своем размахе,
солнца — в своей вершине.
2.
Ночь (или что-то вроде этого), спи, Марина,
страсть к перемене родин даже меня сморила.
Будто уселись в сани, катим от дома к дому:
то к одному пристанем, то прирастем к другому.
Стылое чувство долга не намотать на палец,
видимо, слишком долго жили, не высыпаясь.
Что же теперь согреет в этой ли, в той отчизне?
Спи, засыпай скорее, сон мудренее жизни.
* * *
Тяжелее всего начинать. Досчитаешь до ста,
не решаясь наполнить пространство пустого листа.
Доброй ночи тебе! Мои боги уснули немного
на широкой груди своего ненадежного бога —
так они называют меня. Я вздыхаю чуток,
и считаю до ста, и смотрю, как дурак, в потолок.
Баю-баю-баю, баю-баю-баю, баю-баю,
не смеюсь над собой, но слегка сам себя улыбаю.
Мои боги — я так называю три года подряд
золотого ребенка и мать его — вроде бы спят.
Можно встать, и писать, и печататься в собственном блоге:
«Доброй ночи, Господь, и спасибо, что счастливы боги».
* * *
Еще немного — и песчаным ливнем
накроет Рим, последний, третий Рим,
и мы с тобой об этом говорим,
а надо бы о чем-нибудь наивном.
Допустим, о бессмертии вселенной,
но мы упрямо говорим о не-
избежности: об атомной войне,
о том, что все умрут и мы — со всеми.
А надо бы о чем-нибудь попроще:
об ангелах на маковке сосны…
Украсили рождественские сны
освоенную в бункере жилплощадь.
Уже ничто не будет повторимо,
уже никто не будет повторим,
и мы с тобой о Риме говорим,
но Рима нет, не будет больше Рима.
* * *
Я тоже умею играть на трубе,
за правое дело погибнуть в борьбе.
Во поле широком врага настигая,
умею прославить себя, дорогая.
Камнями шугая дворовых собак,
и в церковь умею ходить, и в кабак,
и, даже камнями собак не шугая,
умею туда же ходить, дорогая.
И холод, и голод, и каторжный труд
за краткое время любого согнут.
Ничто не кляня, никого не ругая,
умею согнуться и я, дорогая.
Умею в тебя не войти, но упасть,
с лихвой ублажая животную страсть,
кончаясь, потея, слюной истекая —
все это умею, моя дорогая.
Умею убиться, остаться живым,
умею считаться навеки твоим,
и жемчуг метать, и нести ахинею,
но делать счастливой тебя не умею.
* * *
Не ложись к ней в постель, никогда не ложись, никогда,
даже если метель за окном и в груди холода,
даже если один и конца одиночеству нет,
сам себе господин — сам себе неизвестный поэт,
не ложись к ней в постель, никогда-никогда не ложись —
это больше, чем цель, на которую тратится жизнь,
это больше, чем жизнь, при которой немыслима смерть:
никогда не ложись и не думай такое посметь,
никогда, никогда, потому что не надо, нельзя,
и не чувствуй стыда, уползая, на брюхе скользя
по неровным полам, по стене, потолку — все равно,
пусть уже пополам разрывает желание, но
не ложись к ней в постель, как занюханный поц, не мельчи,
даже если модель отношений иного не чтит,
даже если нагой, тебе некуда деться в ночи,
к ней в постель — ни ногой, ни рукой, упирайся, кричи,
потому что нельзя, потому что не нужно тебе,
эта всячина вся, эта женщина с богом в ребре
не твоя параллель, не твоя, не твоя благодать,
не ложись к ней в постель, я ведь знаю, ты ляжешь опять.
* * *
Так явственна природа тишины,
когда ни друга рядом, ни жены,
и занят сын великими делами,
и между мной и небом — между нами
зияющие бездны не видны —
я сам есть небо, полное луны.
* * *
Какая скука в Петербурге...
Махнув от ста до пятисот,
идёшь выдавливать по букве
однообразие пустот —
писать, нисколько не вникая
в происходящее с тобой, —
ночь скоротается такая
похожая на день любой,
когда ни воздуха, ни дыма,
живётся только тем, что пьян —
внутри тебя непобедима
страна рабочих и крестьян,
демонстративная эпоха,
и, чтобы не было смешно,
тебе должно быть очень плохо,
а может быть, и не должно.
* * *
Мы с тобой на коне
и вокруг ни единого мрака —
эта часть бесконечности
больше законного брака.
По траве ли, по гравию,
чувствуя сложенность крыл,
и не важно, кто правит
и кто кому спину прикрыл.
***
Поднимется ветер, уляжется боль.
Война как вершина искусства.
Мне так не хватало разлуки с тобой,
что я обесценивал чувства.
Не думал, что буду способен мечтать,
от пуль укрываясь в траншее,
о том, как любви кровяная печать
свой след оставляет на шее.
Не верил в умение слепнущих глаз
твой образ ловить до рассвета -
в тумане, в дыму ли, который прожгла
ракетница, будто комета.
Не знал, что надменные губы твои
дрожат, если я исчезаю.
Война как вершина искусства любви.
Я думаю, верю и знаю.
Много стихов про войну здесь
Стихи неоднородные, неровные, но это тоже поэзия.
Мой поэторий
Дмитрий Артис, он же Дмитрий Юрьевич Краснов-Немарский. 1973 года рождения. На самом деле, в буквальном смысле пошел добровольцем воевать на Украину. Его политические взгляды полярно противоположны предыдущему персонажу этой рубрики, но хотите верьте, хотите нет, меня в поэтах совершенно не интересует их политическая или идеологическая ориентация. Была бы поэзия, а всякая сиюминутная хрень типа прославления ВСУ Сергеем Гандлевским, например, будет вышвырнута на свалку истории, причем его же настоящие стихи останутся.
Что-то подобное произойдет, наверное, и с некоторыми стихами Артиса, которые он активно пишет и публикует последний год, пребывая в окопах на линии фронта. Моё отношение к таким стихам было сформулировано В.И. Лениным (sic!) в его отзыве на стихотворение Маяковского "Прозаседавшиеся": "Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно". Вот только Ленин скромничал, называл себя "некомпетентным", а я смею заявить, что я знаю, "как насчет поэзии". Не очень, на мой взгляд.
Тем не менее, есть у Дмитрия Артиса истинное поэтическое дарование, и отнюдь не все его стихотворения посвящены фронтовым будням автора.
Вот
Четыре дня. За ними пятый.
Без изменений. Хорошо...
Идёшь ни разу не помятый
вдоль по квартире нагишом.
Не преисполненный отваги,
но будто бы навеселе.
Белее сна листы бумаги
лежат на кухонном столе.
Как за покойником помыты
полы, повсюду тишь да гладь,
и если пишешь слово мытарь,
то лишь бы рифме подыграть.
Перерабатываешь вроде
страстей вторичное сырьё -
почти приравнено к свободе
всё одиночество твоё.
Тебе ни голодно, ни тошно,
совсем расслабленный, пустой,
и никакого смысла в том, что
за пятым днём идёт шестой.
* * *
В январе на море смотри, смотри
и не смей глаза от него отвесть.
Только всем, что есть у тебя внутри,
можно море съесть.
Горизонт повсюду, куда ни ткнись,
завалился набок небесный штырь,
и совсем не стыдно подняться ввысь,
растянуться вширь.
Ледяную крошку запьёшь вином.
К сорока годам как подросток тощ,
но какая сила в тебе одном
и какая мощь!
Будто кто тебя наделил движком,
в оборот пустил, отвалил щедрот —
в январе по морю ходить пешком,
разевая рот.
* * *
Пока ещё разводишься, но мир
уже теряет прежние приметы.
Повылезли, затёртые до дыр,
на божий свет, как на ориентир,
в твоём шкафу дремавшие скелеты.
Не различимы двери в темноте:
одна, другая комната, и будто
пельмени закипают на плите
чуть медленнее, хуже, и не те
желания раскачивают утро.
Не знают пары свежие носки,
изжога от спиртного и солений,
от воли и безволия тоски,
и больно так, что рушатся виски,
но в целом жить намного веселее.
* * *
Наконец-то выспишься, корешок,
ни о чём не думать как можно дольше —
это всё к чему ты годами шёл,
до чего ты дожил.
Воду, пищу, воздух, слова глотал,
преуспел во многом, почти что сразу,
но предвечной полночи нагота
затенила разум.
Где роили мысли тревогу пчёл, —
сквозняки — другой одного сутулей,
и бежит медведь задевать плечом
опустевший улей.
* * *
Честнее быть несчастным человеком,
но я счастливый, кажется, вполне.
Какой петух с утра прокукарекал
и разбудил смирение во мне?
Всё тот же мрак, всё те же разговоры
с самим собой, и — бесконечный чай,
но точка вездесущая опоры
уже коснулась пальцев, невзначай.
Куда девались прежняя ранимость,
незащищённость? Будто сам не свой...
Земная ось легонько накренилась
и завертелась против часовой.
* * *
К служителям официальной церкви
питаю нежность, равную любви:
терпимы ритуалы и расценки —
услуги в пересчёте на рубли.
В каком бы храме ни был, замираю
при виде позолоченных икон.
Стремления к заоблачному раю
нижайший провоцируют поклон.
Ряды старушек, свечек батареи —
молитвой церковь русская полна,
а вкруг неё курсируют цыгане,
как менеджеры среднего звена.
Да, грешен, да, на исповеди не был,
признаться честно, дьявольски давно,
но верю в то, что мне кусочек неба
дарован будет Богом всё равно.
* * *
Раньше сауна, лес, рестораны,
а теперь по судам, по судам.
Завелись в головах тараканы —
вот и маемся не по годам.
Не хватило для брака двужилий
всем известного слова на «ж».
Вроде толком ещё не пожили,
но своё отгуляли уже.
Адвокаты из лучшей конторы
закопаются в нашем белье,
в осознании снов, по которым
измеряется небытие.
Друг на друге завязаны туго —
и туда не рвануть, и сюда,
вот и выйти из брачного круга
не смогли без решений суда.
Будто чай из опилок заварен,
пьём и думаем: «Что же мы тут?»
Размножаются рыжие твари
и себя за стихи выдают.
* * *
Когда электричка меня переедет,
останусь безногим лежать на снегу
и летом кататься на велосипеде,
как раньше катался, уже не смогу.
Не будет по улицам поздних шатаний
и ранних не будет, мол, жизнь невпопад,
поскольку навряд ли врачи-шарлатаны
мне ноги сумеют приделать назад.
Печали, проблемы, заботы, привычки
тревожить не будут — вернётся покой.
Вослед уезжающей прочь электричке
махнуть не забуду рукой.
* * *
У Бога за пазухой тесно,
и всё-таки лестно, поди,
пластами слоёного теста
лежать у Него на груди.
Забыться, отринув печали,
не ведать земной суеты,
когда упадают ночами
с небес ледяные цветы.
Его аккуратные Длани
любого к себе приберут.
Каких ещё надо желаний
святому и грешнику тут?
* * *
Приветствую умеренную жизнь,
лишённую любых воспоминаний.
Не заменить прошедшее, забыть —
единственное, что теперь желаю.
Приветствую и, кажется, могу,
косящихся вокруг не замечая,
гордиться тем, что стали узнавать
охранники питейных заведений.
Я в этот раз тихонько, аккурат
к обеду или к ужину, подвисну,
как прокажённый, сяду в уголок
и никому стихов читать не буду.
Официантка выйдет по щелчку,
отсвечивая бейджиком на бюсте:
бессрочный отпуск мозга закажу
и не зажму в карманах чаевые.
Безделица, пустяшная судьба
в один стакан горазда уместиться,
и на закуску... впрочем, всё равно
потом уже не вспомню о закуске.
* * *
Давай о любви,
говори о любви, говори,
я знаю, к утру догорят
под окном фонари,
не будет прохлады
и лета не будет свечений,
и всё, что ты мне говорила,
лишится значений.
Но ты говори о любви,
говори о любви,
о том, как ребёнок по лужам
пустил корабли —
бумажная лодка в полоску —
из школьной тетради
я вырву листы и ему
подарю, бога ради.
Не больно, когда о любви.
И цветущий каштан
заполнит раскатистый остров,
который Кронштадт,
два озера, море, проливы,
изгиб океана,
вселенную чёрную, космос
и оба кармана.
Когда о любви, то не важно,
поскольку любовь.
И ты говори о любви,
перекашивай бровь,
ломай побелевшие губы,
почёсывай щёки.
Когда-нибудь кто-нибудь
по носу пальчиком щёлкнет.
Но ты всё равно говори,
о любви не молчат:
вскрывается небо,
свистит эротический чат,
дымятся вулканы,
пещеры кривятся и битум
по крыше ползёт...
и планеты меняют орбиту.
1.
Только любовь, Марина, и никакого бренди,
молча войди, разденься, свет погаси в передней,
дверь посади на цепи, а полумрак — на царство.
Сердцу необходимо замкнутое пространство.
Здесь: ни стола, ни стула, сорванные обои
и на железной койке место для нас обоих.
Но это много больше, но это много шире
неба — в своем размахе,
солнца — в своей вершине.
2.
Ночь (или что-то вроде этого), спи, Марина,
страсть к перемене родин даже меня сморила.
Будто уселись в сани, катим от дома к дому:
то к одному пристанем, то прирастем к другому.
Стылое чувство долга не намотать на палец,
видимо, слишком долго жили, не высыпаясь.
Что же теперь согреет в этой ли, в той отчизне?
Спи, засыпай скорее, сон мудренее жизни.
* * *
Тяжелее всего начинать. Досчитаешь до ста,
не решаясь наполнить пространство пустого листа.
Доброй ночи тебе! Мои боги уснули немного
на широкой груди своего ненадежного бога —
так они называют меня. Я вздыхаю чуток,
и считаю до ста, и смотрю, как дурак, в потолок.
Баю-баю-баю, баю-баю-баю, баю-баю,
не смеюсь над собой, но слегка сам себя улыбаю.
Мои боги — я так называю три года подряд
золотого ребенка и мать его — вроде бы спят.
Можно встать, и писать, и печататься в собственном блоге:
«Доброй ночи, Господь, и спасибо, что счастливы боги».
* * *
Еще немного — и песчаным ливнем
накроет Рим, последний, третий Рим,
и мы с тобой об этом говорим,
а надо бы о чем-нибудь наивном.
Допустим, о бессмертии вселенной,
но мы упрямо говорим о не-
избежности: об атомной войне,
о том, что все умрут и мы — со всеми.
А надо бы о чем-нибудь попроще:
об ангелах на маковке сосны…
Украсили рождественские сны
освоенную в бункере жилплощадь.
Уже ничто не будет повторимо,
уже никто не будет повторим,
и мы с тобой о Риме говорим,
но Рима нет, не будет больше Рима.
* * *
Я тоже умею играть на трубе,
за правое дело погибнуть в борьбе.
Во поле широком врага настигая,
умею прославить себя, дорогая.
Камнями шугая дворовых собак,
и в церковь умею ходить, и в кабак,
и, даже камнями собак не шугая,
умею туда же ходить, дорогая.
И холод, и голод, и каторжный труд
за краткое время любого согнут.
Ничто не кляня, никого не ругая,
умею согнуться и я, дорогая.
Умею в тебя не войти, но упасть,
с лихвой ублажая животную страсть,
кончаясь, потея, слюной истекая —
все это умею, моя дорогая.
Умею убиться, остаться живым,
умею считаться навеки твоим,
и жемчуг метать, и нести ахинею,
но делать счастливой тебя не умею.
* * *
Не ложись к ней в постель, никогда не ложись, никогда,
даже если метель за окном и в груди холода,
даже если один и конца одиночеству нет,
сам себе господин — сам себе неизвестный поэт,
не ложись к ней в постель, никогда-никогда не ложись —
это больше, чем цель, на которую тратится жизнь,
это больше, чем жизнь, при которой немыслима смерть:
никогда не ложись и не думай такое посметь,
никогда, никогда, потому что не надо, нельзя,
и не чувствуй стыда, уползая, на брюхе скользя
по неровным полам, по стене, потолку — все равно,
пусть уже пополам разрывает желание, но
не ложись к ней в постель, как занюханный поц, не мельчи,
даже если модель отношений иного не чтит,
даже если нагой, тебе некуда деться в ночи,
к ней в постель — ни ногой, ни рукой, упирайся, кричи,
потому что нельзя, потому что не нужно тебе,
эта всячина вся, эта женщина с богом в ребре
не твоя параллель, не твоя, не твоя благодать,
не ложись к ней в постель, я ведь знаю, ты ляжешь опять.
* * *
Так явственна природа тишины,
когда ни друга рядом, ни жены,
и занят сын великими делами,
и между мной и небом — между нами
зияющие бездны не видны —
я сам есть небо, полное луны.
* * *
Какая скука в Петербурге...
Махнув от ста до пятисот,
идёшь выдавливать по букве
однообразие пустот —
писать, нисколько не вникая
в происходящее с тобой, —
ночь скоротается такая
похожая на день любой,
когда ни воздуха, ни дыма,
живётся только тем, что пьян —
внутри тебя непобедима
страна рабочих и крестьян,
демонстративная эпоха,
и, чтобы не было смешно,
тебе должно быть очень плохо,
а может быть, и не должно.
* * *
Мы с тобой на коне
и вокруг ни единого мрака —
эта часть бесконечности
больше законного брака.
По траве ли, по гравию,
чувствуя сложенность крыл,
и не важно, кто правит
и кто кому спину прикрыл.
***
Поднимется ветер, уляжется боль.
Война как вершина искусства.
Мне так не хватало разлуки с тобой,
что я обесценивал чувства.
Не думал, что буду способен мечтать,
от пуль укрываясь в траншее,
о том, как любви кровяная печать
свой след оставляет на шее.
Не верил в умение слепнущих глаз
твой образ ловить до рассвета -
в тумане, в дыму ли, который прожгла
ракетница, будто комета.
Не знал, что надменные губы твои
дрожат, если я исчезаю.
Война как вершина искусства любви.
Я думаю, верю и знаю.
Много стихов про войну здесь
Стихи неоднородные, неровные, но это тоже поэзия.
Мой поэторий