Поэзия. Полина Орынянская. "Дикое русское семя"
Предыдущий поэт
Полина Орынянская. Живет в Балашихе, очень любит и воспевает родной город. Пишет стихи не первое десятилетие. О возрасте мы не говорим, женщина всегда молода и прекрасна.
Здесь можно узнать что-то из биографии Полины, здесь тоже. Но настоящая биография поэта - стихи. Полина Орынянская своими стихотворениями живет и дышит. Так всегда бывает с поэтами и поэзией.
Ну и будем читать.
Цвели слова на тонких стебельках –
распущены, оранжевы и алы.
Нас принимала сонная река,
качала.
Жизнь заключалась в бликах на воде,
течении плюща в шершавых скалах.
Здесь всё река. Тут время не у дел.
И берега – простор, а не предел,
они – начало...
Здесь жил отшельник в древние года...
Цвели слова, прохладно пахло илом.
Не ты ли был отшельником тогда
А я к тебе на исповедь ходила...
ЖЖЖЖ
Я сворачиваю за угол.
Там — дворами напрямик.
Мимо старого продмага,
двухэтажек-горемык…
мимо садика с заснеженным
пионером-трубачом,
и, конечно же, конечно же,
мимо клуба с Ильичом,
мимо школы, мимо винного,
мимо старых гаражей
жизни этой половину
исходила я уже…
Годы сложены в поленницу.
Не найдётся ли огня?..
Ничего тут не изменится
без меня...
Другое лето
Зеленью пахнет, сыростью и теплом.
Травы торопятся в каждой щели взойти…
Лето становится коротко и мало,
будто с годами садится его сатин.
Всё, как обычно: осень, зима, весна…
Вдруг просыпаешься — боже, под пятьдесят!
Ах, одуванчик, беспечная седина.
Как же блаженно минуты его летят —
пухом прозрачным меж бабочек и шмелей,
жадно хмелея от крошечной высоты,
с ветром, по ветру, всё призрачней и белей,
вольно, легко, качаясь, кружа… А ты
выйдешь из дома — знакомых дорог круги,
как годовые кольца — поди сочти.
Только на лето становится всё другим.
День не торопишь, не дышишь над ним почти.
Воля твоя — и каждый его пустяк,
словно секретик, спрятал бы под стекло —
пёрышко, листик, вечерней зари медяк…
Окна раскрыты, и шторы летят, летят.
Лето, как детство, и коротко, и мало…
ПЯТЬ ХРУЩЕВСКИХ ЭТАЖЕЙ
Улетают поезда —
Штрихпунктиры окон рыжих.
Я живу с тобой бесстыже,
Ты женат, моя беда.
У платформы старый дом,
Карусели и качели.
Я красотка Боттичелли,
Ты почти что Аполлон.
Кухня два на полтора
И санузел совмещённый.
Ну какие же тут жёны —
Настоящая дыра.
И кровать побольше надо,
Чтоб раскачивать шалаш.
Вот уснёшь спокойным сном
После охов-ахов-стонов,
К распоследнему вагону
Прицеплю я старый дом.
Замелькают города
Штрихпунктиром окон рыжих,
Паровоз потащит, пыжась,
Нас неведомо куда.
…Год прошёл, и два уже.
Солнце светит, даль прелестна,
И качаются на рельсах
Пять хрущёвских этажей.
ШАПКА
На ресницах у бледного солнца иней.
Облаками пузырится синий день.
Я такая дурацкая в шапке зимней,
а тебе всё равно, говоришь: надень!
Говоришь: я же видел тебя спросонья,
мне теперь — и смеёшься — сам чёрт не брат.
И внутри что-то рвётся, звенит и тонет,
и так хочется сразу назад, назад —
в это утро, рождённое раньше срока
из горячего «ты…» и остатков сна
и глядящее в щёлочку белым оком —
будто рыба попала в садок окна.
…Мы скрипим по скверику тихо-тихо.
Не к лицу, не по летам — в руке рука.
Любопытная круглая воробьиха
расчирикает всюду наверняка…
***
На краешке любви, на линии огня,
где сполохи зари вылизывают крыши,
к судьбе моей привит побег такого дня,
в котором мы с тобой одним дыханьем дышим.
На краешке любви, где улочки юлят,
смещая и дробя границы тьмы и света,
луна успеет свить гнездо на тополях,
и вылупятся сны оранжевого цвета.
Однажды тишина придёт на водопой —
с ладоней наших пить осенние закаты.
И будем вспоминать, как за руку с тобой
по краешку любви ходили мы когда-то…
ВЕЧЕРНИЕ ПРОГУЛКИ
Выпрастывая крылья из-под шуб,
с работы вылетают горожане.
Придержанный железными вожжами,
троллейбус тормозит. Он мал и скуп,
особо на сидячие места —
к ним намертво пришпилены бабульки.
Им нравятся вечерние прогулки —
движенье, разговоры, суета.
И я, к стеклу прижатая щекой,
вмерзаю в белоснежные узоры
и думаю о времени нескором,
когда сама я стану вот такой.
Но память сразу шаркает на склад
и, папки в стеллажах перебирая,
покажет мне девчоночку в трамвае.
Зима. Метель. И помню, как вчера, я —
щекой, к стеклу… Но тридцать лет назад.
МИР
Проснёшься утром и думаешь: мир на месте.
В окне всё то же — берёза, на ней вороны.
Гремят кастрюли на кухне и дождь по жести.
Так было в детстве. А вдруг?.. и таишься сонно.
Разбудит мама:
— Вставайте! На завтрак творог.
Гулять недолго, на улице очень сыро!
Потом вспоминаешь — боже, тебе ж за сорок.
Ещё вспоминаешь — нет никакого мира…
АЛТАРИ
Жизнь остаётся записью в дневнике —
Если ты вёл дневник, разгильдяй и лодырь.
Жизнь остаётся оттиском на песке.
Лижут песок, на берег вползая, годы
И намывают — только бери, бери! —
Осени ранней тёплые янтари.
Глянешь сквозь них на солнышко, а потом
Слушай кукушку: дурочка врёт неплохо…
Жизнь остаётся между страниц листом —
Красным кленовым или дубовым (охра).
Сами страницы, господи, посмотри —
Чёрные ветки, белые январи.
Что же, ещё поживём, и не год, тьфу-тьфу, —
Ныне и присно и (не вопрос) вовеки…
Жизнь остаётся курткой в твоём шкафу.
Пара монет в карманах, билеты, чеки.
Чушь, понимаю. Глупость? — не говори.
Мелочи… Мелочи? — Боже мой, алтари…
Домой
Я сворачиваю за угол.
Там — дворами напрямик.
Мимо старого продмага,
двухэтажек-горемык
и цветочного подвальчика
(10 роз за 300 рэ,
продавщица тётя Валечка
с обесцвеченным каре),
мимо садика с заснеженным
пионером-трубачом,
и, конечно же, конечно же,
мимо клуба с Ильичом,
мимо школы, мимо винного,
мимо старых гаражей
жизни этой половину
исходила я уже…
Ничего тут не меняется —
уезжай ли, приезжай.
Жизнь, старуха-постоялица,
всё скрипит по этажам.
Годы сложены в поленницу.
Не найдётся ли огня?..
Ничего тут не изменится
без меня.
Колесо сансары
Тянет ветер облака —
белые заплаты.
Я не думала пока,
кем вернусь обратно
Может, выпаду росой
на рассвете хмуром.
Может, буду стрекозой —
пучеглазой дурой.
Может, кошкой заведусь
у себя в подъезде.
Не узнают — ну и пусть,
лишь давали есть бы.
Или выцветет закат
в августе горячем —
я звездою в звездопад
пролечу над дачей.
Даже, кстати, не беда
в море стать кальмаром.
Покручу туда-сюда
колесо сансары.
То побуду червяком,
то побуду птицей,
чтоб рассказывать потом
детям небылицы
на стрекозьем языке,
на мышином писке
и на принятом в реке
плеске-бульке-брызге…
Или вырасту в саду
сорняком без толку.
В общем, если и уйду —
это не надолго.
***
Чего ты не знал обо мне,
об этой любви до боли
к осенней сырой стерне
и жаркой июльской хвое,
к облупленным деревням
в горьком дыму вечернем...
Чего же ты ждал от меня?
Стыда? Отречения?
Пойми, я до мозга костей,
какое бы ни было время,
эндемик своих полей,
дикое русское семя,
с извечной глухой тоской
и радостью из-под спуда.
Люби, если можешь, такой.
Другой я не буду.
14 апреля
Проще не думать, не слушать, закрыть глаза...
Это бессмысленно. Если немного за
рамки мирка своего на минуту высунуть нос,
сразу поймёшь, что обратной дороги нет:
всё, что ветшало в мире полсотни лет,
хочешь не хочешь, сегодня идёт под снос.
Тут бы уместен метафор цветистый ряд,
пара аллюзий на бедный вишнёвый сад,
и романтичным закатом дожать строку.
Только, ты как ни прячься в сплетенье фраз,
мир не останется прежним на этот раз.
Впрочем, пока есть время, тоскуй, тоскуй…
*
Бывало, мы с тобою раньше
всего-то ждали, что весны
и лёгких туфелек из замши,
и, пересказывая сны,
искали смыслы, да напрасно –
всё было нежность, было чушь...
Вон облака, смотри-ка, гаснут
на самом дне апрельских луж.
И по утрам я жду не чуда –
покоя: чтоб, открыв глаза,
услышать перестук посудный,
как сорок лет тому назад.
Потом на ощупь, сонной мухой,
не беспокоясь ни о чём,
ползти на солнечную кухню,
где мама блинчики печёт…
*
Пятидесятый день войны.
Весна. В лесу подсохла слякоть...
Поверишь, я теперь заплакать
могу, скорей, от тишины,
в которой и намёка нет
на страх, и слабость, и сомненье –
из года в год и тыщи лет
живое тянется на свет
из зимней тени.
Когда бы Ты меня спросил,
когда б ответить было право...
Дай мне терпения и сил –
таких, как этим зябким травам.
Другое время
Другое время – скомкано внутри
в тяжёлое, глухое, по живому.
И, кажется, ведут календари
иной отсчёт, подобно метроному.
Нет лирики в такие времена.
Всё – только нерв, натянутый до крика...
Но звука нет. Тугая тишина.
А в город пробирается весна,
смотри-ка.
И вместо полумрака пустоты
всё будет жизнь и свет, а как иначе.
И радость, и тепло. И я, и ты.
А то, что плачу,
так это, как обычно, от любви
и нежности – весенние синдромы.
Всё будет май. Поди останови
листву, траву, цветы и птичий гомон...
Холодный май
Утром проснёшься и вспомнишь: в мире война.
Слышишь, как это странно: в мире война.
Птицы поют, сирени опять цветут.
А война тут как тут.
Каждое утро страшно, как в первый раз.
Долго лежу, не открывая глаз.
Думаю: может, всё-таки это сон.
Человек – он слаб, он в прошлом укоренён.
А потом стисну зубы –
и верю снова, и снова живу.
Потому что всё наяву.
*
Вернулись чайки и кричат над озером,
срываясь то и дело в тишину.
Уходит май, подсвечивая розовым
мной так и не прожитую весну.
Холодный май... Но тронешь ветку яблони,
цветущей дички (слышишь, шмель жужжит?) –
и ветка эта, нежная, корявая,
качнётся, обещая свет и жизнь.
И выплываешь из потьмы беспамятства,
где выпит свет зрачками чёрных дыр.
Война закончится, а мы останемся,
и нам ещё любить весь этот мир.
Сделано в СССР
Ракеты взлетают под стрёкот цикад.
Юг. Хроника дня.
Сорок пакетов выпустил «Град».
Не в меня.
Что я? Простой обыватель в тылу.
Окно в занавесках. Двор.
Птицам, лету, цветам, теплу
радуюсь до сих пор.
Но каждый день я теряю родных
и близких на этой войне.
И каждый снаряд, отправленный в них,
рвётся во мне.
Да кто я? Тётка за пятьдесят –
работа, собачка, сквер,
кухня, швабра, соседский мат...
Но я сделана в СССР.
И пока у меня достаточно сил,
есть вера, надежда, свет,
я не в тылу – я сама этот тыл,
надёжней которого нет.
Письмо из Крыма
А.
Который день безжалостно штормит.
По пляжу ходит пафосная чайка
и жёлтым, злым, почти стеклянным глазом
презрительно косится на меня –
как будто бы училка на контрольной,
как будто бы я пробую списать.
Тут, на морях, ни мира, ни войны.
Да нет, всё как обычно, ты не бойся.
Волна, дельфины, солнце, то да сё.
В садах янтарно зреют абрикосы,
шелковицей заляпаны дорожки,
курортники, ленивые тюлени,
ползут из моря выпить пару пива
под вечную попсу...
Но, понимаешь,
обмотана, как пулемётной лентой,
я новостными лентами крест-накрест –
не выдохнуть и толком не вдохнуть.
На днях на горизонте был корабль.
Корабль военный, это очевидно.
И я, шершавый слушая прибой,
всё думала: вы, мальчики, живите...
И никуда не деться, никуда.
Глядишь на облака и понимаешь –
с их высоты видны дымы разрывов...
В селе у нас есть церковь выше в горы.
Я никогда на церкви не крестилась,
а тут рука сама... Ну, понимаешь.
И, знаешь, мне подумалось, что так
я не пытаюсь откреститься вовсе
от ужаса войны, что этот крест
войну и мир сшивает воедино
внутри меня...
Бугаз
Обещай мне: когда отгремит война,
мы поедем с тобой на одесский Бугаз.
Там вода терпелива, жива, нежна.
Помнишь, помнишь – она принимала нас,
будто мы не тыщу эпох назад,
изменив ей, скинули плавники,
а на пять минут посмотреть закат
рыбобрюхо выползли на пески.
Сколько капель собрано в монолит,
сколько памяти в гуле её глубин.
И омоет ноги – и отболит
всё прошедшее, будто бы миг один.
Из песка построенный Вавилон
море слижет под чаячий долгий крик.
Только свет, и блики, и шёпот волн:
вот один народ и один язык...
И лежать, не думая ни о чём,
ибо всё на свете таит печаль.
Целовать лениво тебя в плечо...
Обещай, пожалуйста, обещай.
Когда всё переменится
Когда всё переменится, когда
всё будет свет и талая вода,
и отживеют ветки старых вишен,
когда отплачут первые дожди
по прошлому, и будет пруд пруди
спокойных дней, за птицами неслышных, –
я снова стану проще пятака,
«Калибр» не отличая от АК,
а «Искандеры» от NLAW тем паче.
Писать начну про майского жука,
траву, цветы – как прежде. А пока
дай, Господи, нам силы и удачи.
Мой поэторий
Полина Орынянская. Живет в Балашихе, очень любит и воспевает родной город. Пишет стихи не первое десятилетие. О возрасте мы не говорим, женщина всегда молода и прекрасна.
Здесь можно узнать что-то из биографии Полины, здесь тоже. Но настоящая биография поэта - стихи. Полина Орынянская своими стихотворениями живет и дышит. Так всегда бывает с поэтами и поэзией.
Ну и будем читать.
Цвели слова на тонких стебельках –
распущены, оранжевы и алы.
Нас принимала сонная река,
качала.
Жизнь заключалась в бликах на воде,
течении плюща в шершавых скалах.
Здесь всё река. Тут время не у дел.
И берега – простор, а не предел,
они – начало...
Здесь жил отшельник в древние года...
Цвели слова, прохладно пахло илом.
Не ты ли был отшельником тогда
А я к тебе на исповедь ходила...
ЖЖЖЖ
Я сворачиваю за угол.
Там — дворами напрямик.
Мимо старого продмага,
двухэтажек-горемык…
мимо садика с заснеженным
пионером-трубачом,
и, конечно же, конечно же,
мимо клуба с Ильичом,
мимо школы, мимо винного,
мимо старых гаражей
жизни этой половину
исходила я уже…
Годы сложены в поленницу.
Не найдётся ли огня?..
Ничего тут не изменится
без меня...
Другое лето
Зеленью пахнет, сыростью и теплом.
Травы торопятся в каждой щели взойти…
Лето становится коротко и мало,
будто с годами садится его сатин.
Всё, как обычно: осень, зима, весна…
Вдруг просыпаешься — боже, под пятьдесят!
Ах, одуванчик, беспечная седина.
Как же блаженно минуты его летят —
пухом прозрачным меж бабочек и шмелей,
жадно хмелея от крошечной высоты,
с ветром, по ветру, всё призрачней и белей,
вольно, легко, качаясь, кружа… А ты
выйдешь из дома — знакомых дорог круги,
как годовые кольца — поди сочти.
Только на лето становится всё другим.
День не торопишь, не дышишь над ним почти.
Воля твоя — и каждый его пустяк,
словно секретик, спрятал бы под стекло —
пёрышко, листик, вечерней зари медяк…
Окна раскрыты, и шторы летят, летят.
Лето, как детство, и коротко, и мало…
ПЯТЬ ХРУЩЕВСКИХ ЭТАЖЕЙ
Улетают поезда —
Штрихпунктиры окон рыжих.
Я живу с тобой бесстыже,
Ты женат, моя беда.
У платформы старый дом,
Карусели и качели.
Я красотка Боттичелли,
Ты почти что Аполлон.
Кухня два на полтора
И санузел совмещённый.
Ну какие же тут жёны —
Настоящая дыра.
И кровать побольше надо,
Чтоб раскачивать шалаш.
Вот уснёшь спокойным сном
После охов-ахов-стонов,
К распоследнему вагону
Прицеплю я старый дом.
Замелькают города
Штрихпунктиром окон рыжих,
Паровоз потащит, пыжась,
Нас неведомо куда.
…Год прошёл, и два уже.
Солнце светит, даль прелестна,
И качаются на рельсах
Пять хрущёвских этажей.
ШАПКА
На ресницах у бледного солнца иней.
Облаками пузырится синий день.
Я такая дурацкая в шапке зимней,
а тебе всё равно, говоришь: надень!
Говоришь: я же видел тебя спросонья,
мне теперь — и смеёшься — сам чёрт не брат.
И внутри что-то рвётся, звенит и тонет,
и так хочется сразу назад, назад —
в это утро, рождённое раньше срока
из горячего «ты…» и остатков сна
и глядящее в щёлочку белым оком —
будто рыба попала в садок окна.
…Мы скрипим по скверику тихо-тихо.
Не к лицу, не по летам — в руке рука.
Любопытная круглая воробьиха
расчирикает всюду наверняка…
***
На краешке любви, на линии огня,
где сполохи зари вылизывают крыши,
к судьбе моей привит побег такого дня,
в котором мы с тобой одним дыханьем дышим.
На краешке любви, где улочки юлят,
смещая и дробя границы тьмы и света,
луна успеет свить гнездо на тополях,
и вылупятся сны оранжевого цвета.
Однажды тишина придёт на водопой —
с ладоней наших пить осенние закаты.
И будем вспоминать, как за руку с тобой
по краешку любви ходили мы когда-то…
ВЕЧЕРНИЕ ПРОГУЛКИ
Выпрастывая крылья из-под шуб,
с работы вылетают горожане.
Придержанный железными вожжами,
троллейбус тормозит. Он мал и скуп,
особо на сидячие места —
к ним намертво пришпилены бабульки.
Им нравятся вечерние прогулки —
движенье, разговоры, суета.
И я, к стеклу прижатая щекой,
вмерзаю в белоснежные узоры
и думаю о времени нескором,
когда сама я стану вот такой.
Но память сразу шаркает на склад
и, папки в стеллажах перебирая,
покажет мне девчоночку в трамвае.
Зима. Метель. И помню, как вчера, я —
щекой, к стеклу… Но тридцать лет назад.
МИР
Проснёшься утром и думаешь: мир на месте.
В окне всё то же — берёза, на ней вороны.
Гремят кастрюли на кухне и дождь по жести.
Так было в детстве. А вдруг?.. и таишься сонно.
Разбудит мама:
— Вставайте! На завтрак творог.
Гулять недолго, на улице очень сыро!
Потом вспоминаешь — боже, тебе ж за сорок.
Ещё вспоминаешь — нет никакого мира…
АЛТАРИ
Жизнь остаётся записью в дневнике —
Если ты вёл дневник, разгильдяй и лодырь.
Жизнь остаётся оттиском на песке.
Лижут песок, на берег вползая, годы
И намывают — только бери, бери! —
Осени ранней тёплые янтари.
Глянешь сквозь них на солнышко, а потом
Слушай кукушку: дурочка врёт неплохо…
Жизнь остаётся между страниц листом —
Красным кленовым или дубовым (охра).
Сами страницы, господи, посмотри —
Чёрные ветки, белые январи.
Что же, ещё поживём, и не год, тьфу-тьфу, —
Ныне и присно и (не вопрос) вовеки…
Жизнь остаётся курткой в твоём шкафу.
Пара монет в карманах, билеты, чеки.
Чушь, понимаю. Глупость? — не говори.
Мелочи… Мелочи? — Боже мой, алтари…
Домой
Я сворачиваю за угол.
Там — дворами напрямик.
Мимо старого продмага,
двухэтажек-горемык
и цветочного подвальчика
(10 роз за 300 рэ,
продавщица тётя Валечка
с обесцвеченным каре),
мимо садика с заснеженным
пионером-трубачом,
и, конечно же, конечно же,
мимо клуба с Ильичом,
мимо школы, мимо винного,
мимо старых гаражей
жизни этой половину
исходила я уже…
Ничего тут не меняется —
уезжай ли, приезжай.
Жизнь, старуха-постоялица,
всё скрипит по этажам.
Годы сложены в поленницу.
Не найдётся ли огня?..
Ничего тут не изменится
без меня.
Колесо сансары
Тянет ветер облака —
белые заплаты.
Я не думала пока,
кем вернусь обратно
Может, выпаду росой
на рассвете хмуром.
Может, буду стрекозой —
пучеглазой дурой.
Может, кошкой заведусь
у себя в подъезде.
Не узнают — ну и пусть,
лишь давали есть бы.
Или выцветет закат
в августе горячем —
я звездою в звездопад
пролечу над дачей.
Даже, кстати, не беда
в море стать кальмаром.
Покручу туда-сюда
колесо сансары.
То побуду червяком,
то побуду птицей,
чтоб рассказывать потом
детям небылицы
на стрекозьем языке,
на мышином писке
и на принятом в реке
плеске-бульке-брызге…
Или вырасту в саду
сорняком без толку.
В общем, если и уйду —
это не надолго.
***
Чего ты не знал обо мне,
об этой любви до боли
к осенней сырой стерне
и жаркой июльской хвое,
к облупленным деревням
в горьком дыму вечернем...
Чего же ты ждал от меня?
Стыда? Отречения?
Пойми, я до мозга костей,
какое бы ни было время,
эндемик своих полей,
дикое русское семя,
с извечной глухой тоской
и радостью из-под спуда.
Люби, если можешь, такой.
Другой я не буду.
14 апреля
Проще не думать, не слушать, закрыть глаза...
Это бессмысленно. Если немного за
рамки мирка своего на минуту высунуть нос,
сразу поймёшь, что обратной дороги нет:
всё, что ветшало в мире полсотни лет,
хочешь не хочешь, сегодня идёт под снос.
Тут бы уместен метафор цветистый ряд,
пара аллюзий на бедный вишнёвый сад,
и романтичным закатом дожать строку.
Только, ты как ни прячься в сплетенье фраз,
мир не останется прежним на этот раз.
Впрочем, пока есть время, тоскуй, тоскуй…
*
Бывало, мы с тобою раньше
всего-то ждали, что весны
и лёгких туфелек из замши,
и, пересказывая сны,
искали смыслы, да напрасно –
всё было нежность, было чушь...
Вон облака, смотри-ка, гаснут
на самом дне апрельских луж.
И по утрам я жду не чуда –
покоя: чтоб, открыв глаза,
услышать перестук посудный,
как сорок лет тому назад.
Потом на ощупь, сонной мухой,
не беспокоясь ни о чём,
ползти на солнечную кухню,
где мама блинчики печёт…
*
Пятидесятый день войны.
Весна. В лесу подсохла слякоть...
Поверишь, я теперь заплакать
могу, скорей, от тишины,
в которой и намёка нет
на страх, и слабость, и сомненье –
из года в год и тыщи лет
живое тянется на свет
из зимней тени.
Когда бы Ты меня спросил,
когда б ответить было право...
Дай мне терпения и сил –
таких, как этим зябким травам.
Другое время
Другое время – скомкано внутри
в тяжёлое, глухое, по живому.
И, кажется, ведут календари
иной отсчёт, подобно метроному.
Нет лирики в такие времена.
Всё – только нерв, натянутый до крика...
Но звука нет. Тугая тишина.
А в город пробирается весна,
смотри-ка.
И вместо полумрака пустоты
всё будет жизнь и свет, а как иначе.
И радость, и тепло. И я, и ты.
А то, что плачу,
так это, как обычно, от любви
и нежности – весенние синдромы.
Всё будет май. Поди останови
листву, траву, цветы и птичий гомон...
Холодный май
Утром проснёшься и вспомнишь: в мире война.
Слышишь, как это странно: в мире война.
Птицы поют, сирени опять цветут.
А война тут как тут.
Каждое утро страшно, как в первый раз.
Долго лежу, не открывая глаз.
Думаю: может, всё-таки это сон.
Человек – он слаб, он в прошлом укоренён.
А потом стисну зубы –
и верю снова, и снова живу.
Потому что всё наяву.
*
Вернулись чайки и кричат над озером,
срываясь то и дело в тишину.
Уходит май, подсвечивая розовым
мной так и не прожитую весну.
Холодный май... Но тронешь ветку яблони,
цветущей дички (слышишь, шмель жужжит?) –
и ветка эта, нежная, корявая,
качнётся, обещая свет и жизнь.
И выплываешь из потьмы беспамятства,
где выпит свет зрачками чёрных дыр.
Война закончится, а мы останемся,
и нам ещё любить весь этот мир.
Сделано в СССР
Ракеты взлетают под стрёкот цикад.
Юг. Хроника дня.
Сорок пакетов выпустил «Град».
Не в меня.
Что я? Простой обыватель в тылу.
Окно в занавесках. Двор.
Птицам, лету, цветам, теплу
радуюсь до сих пор.
Но каждый день я теряю родных
и близких на этой войне.
И каждый снаряд, отправленный в них,
рвётся во мне.
Да кто я? Тётка за пятьдесят –
работа, собачка, сквер,
кухня, швабра, соседский мат...
Но я сделана в СССР.
И пока у меня достаточно сил,
есть вера, надежда, свет,
я не в тылу – я сама этот тыл,
надёжней которого нет.
Письмо из Крыма
А.
Который день безжалостно штормит.
По пляжу ходит пафосная чайка
и жёлтым, злым, почти стеклянным глазом
презрительно косится на меня –
как будто бы училка на контрольной,
как будто бы я пробую списать.
Тут, на морях, ни мира, ни войны.
Да нет, всё как обычно, ты не бойся.
Волна, дельфины, солнце, то да сё.
В садах янтарно зреют абрикосы,
шелковицей заляпаны дорожки,
курортники, ленивые тюлени,
ползут из моря выпить пару пива
под вечную попсу...
Но, понимаешь,
обмотана, как пулемётной лентой,
я новостными лентами крест-накрест –
не выдохнуть и толком не вдохнуть.
На днях на горизонте был корабль.
Корабль военный, это очевидно.
И я, шершавый слушая прибой,
всё думала: вы, мальчики, живите...
И никуда не деться, никуда.
Глядишь на облака и понимаешь –
с их высоты видны дымы разрывов...
В селе у нас есть церковь выше в горы.
Я никогда на церкви не крестилась,
а тут рука сама... Ну, понимаешь.
И, знаешь, мне подумалось, что так
я не пытаюсь откреститься вовсе
от ужаса войны, что этот крест
войну и мир сшивает воедино
внутри меня...
Бугаз
Обещай мне: когда отгремит война,
мы поедем с тобой на одесский Бугаз.
Там вода терпелива, жива, нежна.
Помнишь, помнишь – она принимала нас,
будто мы не тыщу эпох назад,
изменив ей, скинули плавники,
а на пять минут посмотреть закат
рыбобрюхо выползли на пески.
Сколько капель собрано в монолит,
сколько памяти в гуле её глубин.
И омоет ноги – и отболит
всё прошедшее, будто бы миг один.
Из песка построенный Вавилон
море слижет под чаячий долгий крик.
Только свет, и блики, и шёпот волн:
вот один народ и один язык...
И лежать, не думая ни о чём,
ибо всё на свете таит печаль.
Целовать лениво тебя в плечо...
Обещай, пожалуйста, обещай.
Когда всё переменится
Когда всё переменится, когда
всё будет свет и талая вода,
и отживеют ветки старых вишен,
когда отплачут первые дожди
по прошлому, и будет пруд пруди
спокойных дней, за птицами неслышных, –
я снова стану проще пятака,
«Калибр» не отличая от АК,
а «Искандеры» от NLAW тем паче.
Писать начну про майского жука,
траву, цветы – как прежде. А пока
дай, Господи, нам силы и удачи.
Мой поэторий